М. К. ЧЮРЛЕНИС — ХУДОЖНИК

/ Просмотров: 5214
АНТАНАС  ВЕНЦЛОВА
Со дня смерти литовского композитора и художника Микалоюса Константинаса Чюрлениса (1875—1911) прошло более пятидесяти лет. Его эпоха ушла в прошлое, ушла вместе со своей духовной жизнью, столь отличной от на¬шей эпохи. Однако и сейчас нас восхищают и волнуют не только талантливые музыкальные произведения Чюрлени¬са, но и его большое (около 300 картин) художественное наследие, необычайно свежее, оригинальное, подчас про¬тиворечивое, полное трудно выразимого словами своеоб¬разия, красочности и прелести, пронизанное музыкой, на¬сыщенное напряженными исканиями и страстью.
По поводу художественного наследия Чюрлениса ведется давний спор, начавшийся еще при жизни художника. Были критики, считавшие художественное творчество Чюрлениса работой умалишенного, ничего ценного в этом твор¬честве не находившие и голословно его отвергавшие. Были почитатели Чюрлениса, особенно во времена буржуаз¬ной Литвы, которые считали его выразителем «националь¬ного духа», видели и превозносили в его творчестве преж¬де всего условное, мрачное и пессимистическое. Порой и сейчас слышатся отголоски этих двух направлений в кри¬тике, когда, с одной стороны, с легкой руки вульгаризато¬ров, Чюрлениса-художника чуть ли не полностью отри¬цают, а с другой стороны — пытаются оживить прежние буржуазные взгляды, согласно которым Чюрленис — это воплощение все того же «духа нации» и какое-то непо¬нятное, оторванное от своего времени явление в искусстве, явление, которое часто характеризуется одними лишь хва-лебными прилагательными в превосходной степени.
Для понимания и оценки Чюрлениса-художника наиболее правильным было бы тесно связать его творчество с эпохой, в которой развивался его талант и создавались кар¬тины, то есть главным образом с периодом от 1904-го по 1909 год. При этом надо иметь в виду наиболее значитель¬ные моменты в биографии Чюрлениса, которые тоже фор-мировали его как художника.
Чюрленис родился в Южной Литве, в Варене, и вырос в живописнейшей местности — Друскининкай (В настоящее время в Друскининкай, в доме, где жил Чюрленис, открыт мемориальный музей.). С малых лет он глубоко чувствовал красоту литовской природы, полную очарования и нежных красок. В годы учебы, воз¬вращаясь из Варшавы или Лейпцига на родину, он наслаждался прелестью родных полей, лесов, голубого Не-мана и прозрачной Ратничи. Когда он уезжал, его душа — душа подлинного художника  — томилась по родине. «...Бы¬ло бы хорошо просто так, прогуливаясь, спуститься к Не¬ману, к нашим горкам, пескам, соснам, — пишет он в од¬ном из своих писем из Лейпцига. — ...Месяц на чистом воздухе, да еще весна! Неотрывно смотрел бы я на деревья, траву; тут же, при мне, набухали бы и краснели почки, потом выступали бы светло-зеленые ростки... А там, гля¬дишь, из-за большого листа цветок высовывает головку и улыбается солнцу... Опять слышишь шепот сосен, такой серьезный, словно они тебе что-то рассказывают. И ничто не кажется тебе таким понятным, как этот шепот. Лесок редеет, уже сквозь ветки поблескивает озеро...» (Письмо Е. Моравскому из Лейпцига (21.III.1902).
Природа родного края, несомненно, была первым глубо¬ким и плодотворным источником, который щедро питал творчество Чюрлениса, преломляясь и разливаясь в его душе в своеобразных, оригинальных формах.
Не меньшее впечатление, чем природа Литвы, на Чюр¬лениса произвел Кавказ, который во всей своей красе и величии раскрылся перед ним позднее: «Я видел горы, и тучи ласкали их, я видел гордые снежные вершины, ко¬торые высоко, выше всех облаков, возносили свои сверкающие короны, я слышал грохот ревущего Терека, в рус¬ле которого уже не вода, а ревут и грохочут, перекатываясь в пене, камни. Я видел на расстоянии 140 километров Эль¬брус, подобный огромному снежному облаку впереди бе¬лой горной цепи. Я видел на закате солнца Дарьяльское ущелье среди диких серо-зеленых и красноватых причуд-ливых скал. Мы шли тогда пешком, и эта дорога, как сон, на всю жизнь останется в памяти. Дорога проходила по бе¬регу Терека, а мы взбирались на Казбек... Наконец мы очу¬тились на леднике Казбека, где такая тишина, что стоит только хлопнуть в ладоши, как отрываются куски скал и летят в бездну...» (Письмо П. Чюрленису из Друскининкай (9.IХ.1905).).
Мировоззрение Чюрлениса формировалось в то время, когда молодежь Варшавы и Лейпцига увлекалась идеалис¬тической философией Канта, Вундта и Ницше. Учением этих философов живо интересуется и Чюрленис. Он жад¬но читает В. Гюго, Г. Ибсена и Ф. Достоевского, Эдгара По и Л. Андреева. В это же время Чюрленис все более при¬мыкает к литовскому национальному движению, центром которого с 1904 года,  — когда была разрешена ранее за¬прещенная царской властью литовская печать, — стано¬вилась древняя столица Литвы — Вильнюс. Ему близки произведения романтиков, рисующие героическое прошлое литовского народа — «Гражина» и «Конрад Валленрод»  А.  Мицкевича,   «Маргер» Л. Кондратовича-Сырокомли, «Плач Витоля» Ю. Крашевского. К тому же органная му¬зыка (отец его был органистом), звучные песни южных литовцев — дзуков, народные сказки и легенды, — все это с малых лет близко чуткой душе Чюрлениса (на тему легенды о Юрате и Каститисе он мечтал позже написать оперу).
Наиболее творчески плодотворный период в деятель¬ности художника совпал с трагическим для литовской ин¬теллигенции временем. После разгрома царской реакцией революции 1905 года, которой Чюрленис глубоко симпа¬тизировал (Предчувствие революции ясно видно из приписки к письму П. Чюрле¬нису из Лейпцига (еще 3 мая 1902 года). Революционные события, кото¬рые он наблюдал в Варшаве, Чюрленис описывает в своем письме из Друскининкай тому же адресату (7. I. 1906).), среди интеллигенции усилился идейный и по¬литический разброд, порой переходивший в ренегатство. В русской, польской и литовской литературе и искусстве растет влияние символизма и модернизма. Эти течения уво¬дили от действительности в мир фантазии, не признавали за литературой и искусством какой бы то ни было общест¬венной роли и подменяли реалистическое изображение дей¬ствительности глубоко субъективными символами и алле¬гориями. 
Литовское профессиональное изобразительное ис¬кусство в то время еще только начинает развиваться, и на первых художественных выставках в Вильнюсе и Кау¬насе наша общественность, наряду с реалистическими ра¬ботами художников — А. Жмуйдзинавичюса, П. Римши и др. — знакомится и с первыми картинами Чюрлениса, в сильной мере отмеченными печатью эпохи и одновременно индивидуальности художника.
Было бы неправильным отрицать воздействие на худо¬жественное творчество Чюрлениса удушливой атмосферы общественного упадка, который так сказался и на творче¬стве многих художников других народов (русского, поль¬ского). Не находя вдохновения в суровой, жестокой действительности, взгляд Чюрлениса все чаще обращался к миру фантазии. В произведениях его подчас глубоко отра¬жался трагизм эпохи. Мрачные мотивы цикла «Похороны» (1904-1906) могли быть не только реминисценциями из творчества Эдгара По и Л. Андреева, но и образами, родив¬шимися непосредственно из воспоминаний о 1905 годе и о последовавшей за ним реакции. Так или иначе, уже в этом цикле мы видим сюжет, глубоко пережитый худож¬ником и переданный не в реалистической, а в символиче¬ской манере, окрашенной своеобразным талантом Чюр¬лениса.
Безусловно здесь найдется немало художественных па¬раллелей и влияний, но мы ошиблись бы, поставив вообще знак равенства между Чюрленисом и декадентами его вре¬мени. То, что художникам-формалистам, в том числе мно¬гим русским и польским, было чуждо, — а именно мысль и человеческое чувство, — в произведениях Чюрлениса господствует. Эпигонство, фальшь и мода — для него не¬приемлемы. В картинах Чюрлениса почти всюду прорыва¬ется светлая фантастика и оптимизм, сверкает живая и деятельная мысль.
«Я намерен все свои прежние и будущие работы посвя¬тить Литве», — пишет художник в одном из писем 1906 го¬да. (Письмо из Друскининкай П. Чюрленису (7. I. 1906).). Эти мысли в устах художника, выросшего в атмос¬фере польской и немецкой культуры, волнуют. Это — сло¬ва патриота, сказанные в такое время, когда литовское профессиональное изобразительное искусство только рож¬далось, когда литовский народ жил в тяжелых условиях, почти не имея возможностей для развития национальной культуры.
Если Чюрленис был глубоко образованным музыкантом, отлично знавшим музыкальную проблематику прошлого, а также и своего времени, и создавшим свои композиции не только с большим вдохновением, но и с глубоким тех¬ническим мастерством, то как живописец он был не столь¬ко подготовленным специалистом, сколько интуитивным, бесконечно чутким к красоте художником, который ско-рее ощущал, чем глубоко и теоретически знал технику изобразительного искусства и его приемы. 
Правда, у него была возможность видеть накопленные в течение веков сокровища Праги, Дрездена (между прочим, Дрезденскую галерею), он побывал в Нюрнберге, Вене и Мюнхене (здесь он осматривал знаменитые Старую и Новую Пинакотеки, Глиптотеку, так называемый Гласпаласт). «Неизгладимые воспоминания, впечатления на всю жизнь — это Нюрнберг, Прага, Ван Дейк, Рембрандт, Бёклин, ну и Веласкес, Ру¬бенс, Тициан, Гольбейн, Рафаэль, Мурильо и т. д.», — пи¬сал Чюрленис (Письмо из Истебны Б. Вольман (IX. 1906).). Наряду с работами великих мастеров, Чюр¬ленис интересовался модернистами Штуком и Урбаном, Вольфгангом Мюллером, Ходлером, Пюви де Шаванном и другими. Теперь трудно установить, кому он тогда отдавал предпочтение и кто, наряду с вышеупомянутыми мастера¬ми, особенно восхищал и привлекал его.
Первые, известные нам, картины Чюрленис написал, вероятно, в 1903 году (В письме из Варшавы П. Чюрленису (2. IХ. 1903); «Я уже написал одну символическую картину».). Позже в письмах все чаще встре¬чаются упоминания о новых произведениях — обложках для книг, рисунках пером и тушью (письма 1904 года), а в письме брату Повиласу в конце апреля 1905 года он уже дает длинный перечень своих новых живописных работ, среди которых мы находим и такие, ныне широко извест¬ные, как триптих «Rex», «Тишина», «Да будет» (цикл из 13 картин) и др. Интересно отметить, что о цикле «Да бу¬дет» в упомянутом письме брату Чюрленис пишет: «По¬следний цикл не закончен; всю жизнь я намереваюсь пи¬сать его; конечно, несколько позже у меня будут и новые мысли. Это — сотворение мира, только не нашего, по биб¬лии, а какого-то другого мира — фантастического». (Очень серьезное замечание для тех, кто пытался толковать этот цикл как нечто, связанное с библейской мистикой.) Вооб¬ще, и особенно в письмах, Чюрленис предстает перед на¬ми, как человек трезвого, светлого ума, широких интере¬сов, бесконечно любящий жизнь и природу (В письме из Друскининкай П. Чюрленису (конец апреля 1905 года): «Сейчас, приехав в Друскининкай, я загорелся желанием изучать при¬роду. Вот уже вторая неделя, как я каждый день пишу по четыре-пять пейзажей».).
Со временем Чюрленис, обладавший душой большого художника, все более углубляется в литовские народные песни и фольклор, находя в них твердую основу и для сво¬его собственного творчества и для дальнейшего развития национального искусства. Он расширяет свой кругозор, изучая древнеиндийскую религию и философию, читая ин-дийскую литературу — легенду о Нале и Дамаянти, Рамайяну, Рабиндраната Тагора. Он изучает философа Дж. Рескина, писателей О. Уайльда и Р. Киплинга, знакомится с творчеством графика О. Бердслея. Все это, без сомнения, не было последовательным самообразованием, но позволя¬ло соприкоснуться с новыми, ранее незнакомыми явления¬ми, которые пробуждали мысль и воображение, застав¬ляли искать, а может быть, и спорить. (Уайльд, как и Берд¬слей, например, так и остались чуждыми Чюрленису.)
Естественно, что индийская мифология и философия, равно как и идеалистическая философия и творчество европейских модернистов, хотя и расширяли интеллектуаль¬ный кругозор художника, не могли не оказать односторон¬него влияния: они формировали отрицательные стороны его мировоззрения и эстетики. Идеалистическая филосо¬фия с ее путаными понятиями врывалась в мир образов художника и зачастую определяла те пессимистические мотивы в его творчестве, которые, к счастью, довольно ред¬ки и свидетельствуют не о силе художника, а говорят об ограниченности его творческого метода.
В Вильнюсе Чюрленис много энергии отдает развитию национального искусства: он участвует в организации ли¬товского художественного общества, помогает устраивать первые национальные художественные выставки, на кото¬рых показывает немало и своих работ, создает хор и руко¬водит им, мечтает об учреждении консерватории. К сожа¬лению, в Вильнюсе того времени он не находит сколько-нибудь значительной поддержки всем этим начинаниям и замыслам, а его художественные работы остаются непо¬нятными и неоцененными....
В 1909 году Чюрленис, не сумевший материально обос¬новаться в Вильнюсе, не понятый здесь и как художник, переезжает в Петербург. В свое время Адам Мицкевич, не нашедший признания и оценки на своей родине, был встре¬чен и по-братски принят друзьями — русскими поэтами во главе с А. С. Пушкиным. Теперь другой вильнюсский жи¬тель — Чюрленис, попав в среду русских художников, ста¬новится их другом, участником художественных выставок и получает среди авторитетных искусствоведов того вре¬мени признание как огромный, оригинальный талант.
Увы, уже в 1911 году тяжелая болезнь преждевремен¬но сводит в могилу едва дожившего до 36 лет выдающего¬ся музыканта и художника.
***
Творчество Чюрлениса — яркая и самобытная страни¬ца в истории не только литовского, но и мирового изобра¬зительного искусства.
Каждый, кто знакомится с художественным наследием Чюрлениса, незаметно для себя поддается огромной силе его воздействия; его работы волнуют зрителя, будят вооб¬ражение и мысль.
В свое время было много сказано и написано о том, что Чюрленис картинами хотел выразить музыку, что краска¬ми он стремился передать музыкальные звуки. И потому будто бы его художественные произведения часто носят музыкальные названия — фуга, прелюдия, соната (даже с указанием частей: Анданте, Аллегро, Скерцо, Финал).
Однако в действительности художник вряд ли думал об этом, а если и думал, то, несомненно, не о примитивно по¬нятой замене музыкального звука цветовым пятном. Го¬раздо ближе к истине, пожалуй, будет утверждение, что Чюрленис, музыкант большого таланта и обширных зна¬ний, глубже, чем кто-либо другой, чувствовал музыку в природе, и поэтому ритмический, симфонический и вообще музыкальный момент выражен в его картинах с большим мастерством и силой. Редкий художник чувствовал музы¬кальный ритм, его волнообразное движение, разнообразие и красоту музыкальных созвучий так, как Чюрленис. До¬статочно всмотреться в его «Сонату моря», чтобы понять, что это произведение напоено музыкальной гармонией: ти¬хие и светлые гармонические сочетания в первой карти¬не — Аллегро; пронизанная мягким солнечным сиянием (воспоминания о потонувшем корабле, лежащем на ладони морского царя) вторая картина — Анданте и вздымающийся огромной музыкальной волной Финал. У подножия волны мы видим маленькие кораблики, а на фоне ее — инициалы художника, как символ победы человека и твор¬ца над силами природы.
А какой спокойной, мечтательной музыкой веет от «По¬коя»: лежит в море огромная скала, похожая на допотоп¬ного зверя, и тот словно всматривается двумя живыми гла¬зами в вечную тишину окружающего! (Полярный исследователь Георгий Седов нашел в 1913 г. на архипелаге Франца-Иосифа скалы, похожие на «Покой», и назвал эти скалы горами Чюрлениса. С этих скал в море сползают ледники.).
Музыка как бы пронизывает всю живопись Чюрлениса. Она выражена в многообразных созвучиях, слышится в грозных и ясных тонах его картин, в бесконечном измене¬нии палитры музыкальных красок. Например, «Сотворение мира» («Да будет») — цикл из нескольких картин. Снача¬ла перед нами возникает первобытная и грозная сила хао¬са, звучащая приглушенной и суровой мелодией; посте-пенно из хаоса светлыми пятнами вздымаются планеты и солнца, над необъятными водами звучат вновь родившие¬ся светила, — и фантастические растения в светлых, зеле¬ных, красноватых, поистине мелодических созвучиях мед¬ленно объемлют планету и звенят симфонией жизни и ра¬дости. В набросках ненаписанных картин этого цикла мы видим полчища допотопных зверей, устремляющихся впе¬ред, и стаи птиц в небесных просторах. На что бы мы ни смотрели — на «Сонату пирамид», полную красоты давно погибших цивилизаций, на «Сонату звезд» или на «Rex» (эти картины возникли на почве занятий астрономией), на «Сказку королей» или на полные удивительного лиризма картины «Жертва», «Рай», «Жертвенник», «Знаки зодиа¬ка» — всюду мы найдем выраженное чутко, с большим проникновением музыкальное начало, всегда полное раз¬нообразия, тонкое, бесконечно богатое созвучиями и на¬строениями.
Великий гуманист, глубокий знаток искусства Ромен Роллан отметил свое отношение к живописи Чюрлениса и к ее музыкальности впечатляющими словами:
«Трудно выразить, как взволнован я этим замечатель¬ным искусством, которое обогатило не только живопись, но и расширило наш кругозор в области полифонии и му¬зыкальной ритмики. Каким плодотворным было бы разви¬тие такого содержательного искусства в живописи широ¬ких пространств, монументальных фресок. Это — новый духовный континент, Христофором Колумбом которого стал Чюрленис» (Письмо к С. Чюрлёнене-Кимантайте (1930). Цитируется по статье Я. Чюрлёните «Музыкальное творчество М. Чюрлениса» («Советская музыка». 1956, № 6. стр. 87.).
Чюрленис не принадлежал к тем художникам, которые в обычной для реалистов манере изображают повседнев¬ный быт, жанровые сцены. Даже к пейзажу в прямом смысле этого слова приближаются всего только несколько картин Чюрлениса — «Райгродас», «Жемайтийские кресты», «Жемайтийское кладбище». Если вершиной реализма в ли-товской литературе можно считать творчество Донелай¬тиса и Жемайте, которые с огромным талантом рисовали в своих произведениях литовскую природу и быт, запечат¬лели картины жизни своего времени с таким проникнове¬нием и силой, таким сочным, в подлинном смысле этого слова могучим языком, что они останутся жить в веках, — то Чюрленис своим художественным творчеством гениально выражает другое явление в нашем национальном искусстве — романтику,  мечту, фантазию. Максим Горький всегда высоко ценивший мастеров русского реалистическо¬го искусства, не только не отрицал романтизма Чюрлени-са, но, наоборот, подчеркивал его фантастику и музыкаль¬ность: «Да-с, сударь, быт, жанр и прочее — все это хоро¬шо, — говорил он. — А где же мечта? Мечта где, фанта¬зия где, я спрашиваю? Почему у нас нет Чурлянисов? Ведь это же музыкальная живопись!» (Богородский, Ф. Полгода в Сорренто. «Октябрь», 1956, № 6, стр. 157.).
Развивая свою мысль, М. Горький борется за то, чтобы и реалистическое искусство не отказывалось от того, чего так много в творчестве Чюрлениса — от его романтизма, пластичности, ритма, музыкальности. Он подчеркивает так¬же, что творчество Чюрлениса заставляет зрителя думать; в нем нет поверхностного, плоского, беспроблемного изо¬бражения действительности. «А что же... — говорил М. Горький, — разве романтике и места нет в реализме? Значит, пластика, ритм, музыкальность и тому подобное совсем не нужны реалистической живописи? Мне Чурлянис нравится тем, что он меня заставляет задумываться как литератора! Нда-с!» (Богородский, Ф. Полгода в Сорренто. «Октябрь», 1956, № 6, стр. 157.).
Прежде всего — романтизм Чюрлениса. Если мы под романтизмом будем понимать все то, что связано не с реальной повседневной жизнью, а с мечтой, сказкой, фан¬тазией, если мы вспомним, как Чюрленис любил прекрас¬ную природу родного края, которой он не раз любовался, в особенности в Друскининкай, Вильнюсе и на Балтийском побережье (Об этом в своих воспоминаниях интересно пишет жена художника С. Чюрлёнене-Кимантайте в книге «М. К. Чюрленис. О музыке и искусстве». Вильнюс, 1960, стр. 326-328.), а также природу Кавказа и Карпат, вспомним, как он интересовался литовскими сказками, легендами и песнями, если поймем воздействие тех мыслителей и пи¬сателей, которых художник читал и которыми восхищал¬ся, если будем иметь в виду влияние на Чюрлениса новых веяний в искусстве того времени, если наконец мы вспом¬ним, как Чюрленис интересовался проблемами астрономии («Луна закатилась, и ярко засверкали звезды, самая чудесная часть неба: Орион, Плеяды, Сириус, эта «Калифорния» по Фламмариону. Вспомнился мне обратный путь во время той нашей прогулки: тогда тоже было такое небо, но это, пожалуй, будет еще красивее. В такие моменты хорошо забыть, откуда и куда идешь, как тебя зовут, и смотреть глазами ново¬рожденного... Если бы так и можно было жить с постоянно широко от¬крытыми глазами на все, что прекрасно...» (Письмо из Праги Б. Вольман, 1. IХ. 1906).) и древними цивилизациями, то многие вопросы тематики и проблематики его творчества станут ясными.
В свое время многие буржуазные литовские критики искусства возмущались «непонятностью» творчества Чюр¬лениса. Зрителям, привыкшим к элементарному реализму или даже натурализму, Чюрленис действительно казался «трудным», «непонятным», «мистическим». Между тем М. Горький, как это видно из вышеприведенных слов, с присущей ему наблюдательностью понял и высоко оценил особенность творчества Чюрлениса-художника, которая со¬стоит в том, что его картины не являются, как это кое-кому казалось, одними только комбинациями красочных пятен и фантастических фигур, без цели и смысла нане¬сенных на полотно, а что в них обычно кроется идея, мысль, символ, с помощью которых художник, пользуясь средствами живописи, пытается разрешить какую-нибудь проблему вселенной, природы или человеческого бытия. Правда, это делается в весьма своеобразной, характерной только для Чюрлениса, манере, и идея автора, смысл про-изведения воспринимаются не сразу. Вообще искать в кар¬тинах Чюрлениса ясно выраженную тему и узко-натура¬листически понятое содержание, несомненно, такая же бесплодная работа, как искать их в музыкальном произ¬ведении Бетховена или Шопена, в мелодии народной пес¬ни. Желание «понять» живопись Чюрлениса, как и его му¬зыку, — наивно. И характерно, что творчество гениально¬го художника, которое так долго не могли «понять» псев¬доинтеллигенты, часто сразу понимали простые люди из народа. Об этом очень интересно пишет жена Чюрлениса. Она рассказывает, как на выставке картин Чюрлениса в комнату вошел крестьянин, и художник Тадас Даугирдас принялся было объяснять ему картину. Однако крестьянин сказал: «Не надо, тут я и сам понимаю! Это сказка. Ви¬дишь, взбираются люди на гору искать чудо, они думают, что там стоит вот такая королевна, — и кто будет самым сильным, самым красивым, самым умным, того она и вы¬берет. Взошли, — а королевны и нет, сидит бедный, голый ребенок — вот сейчас сорвет одуванчик и заплачет» (Из воспоминаний о Чюрленисе в книге «М. К. Чюрленис. О музыке и искусстве». Вильнюс, 1960, стр. 324. Речь идет о картине «Сказка».).
Когда Т. Даугирдас рассказал об этом Чюрленису, «ху¬дожник, — пишет его жена, — был тронут до слез и все волновался, когда мне это пересказывал, говоря — какое это счастье, что он не ошибся, что его искусство находит прямую дорогу к сердцу народа, потому что оно корнями своими уходит в народ» (Из воспоминаний о Чюрленисе в книге « М. К. Чюрленис. О музыке и искусстве». Вильнюс, 1960, стр. 325 (подчеркнуто мною).).
Не будет ли это самым простым и правильным ключом к пониманию «тайн» Чюрлениса-художника? Смотрите на мои картины глазами человека из народа, которому не чужды сказки, легенды и песни его страны, который при¬роду чувствует, как нечто живое, вечно движущееся, фан¬тастическое, который даже не всегда в состоянии отличить фантастику от действительности, — как бы говорит своим зрителям Чюрленис. И тогда легко будет понять, что в «Сот¬ворении мира» нет библейской мистики, а отображена по¬беда жизни и света над хаосом и тьмой, что в этом цикле показано необыкновенное счастье, которое для человека кроется в бесконечном разнообразии природы. Тогда не¬трудно будет понять «Мысль» и «Корабль», в которых яв¬ления природы и человеческой жизни тесно связаны меж¬ду собой — лучи света и тучи сплетаются с силуэтами лю¬дей, и трудно отделить их друг от друга. Легко раскроется и лучезарный смысл «Дружбы», и удивительная извечная живительная сила, хрупкость и теплота циклов «Весна» и «Лето». Мы не сможем оторвать глаз от картины «Цветы», где в наступающих вечерних сумерках на поверхности озе¬ра такими живыми всплывают белые водяные лилии. За¬мечательная красота для нас раскроется в картинах цикла «Зима» — там ледяные сосульки и фантастические цветы, местами как бы перерастающие в условную декорацию, одновременно живо напоминают настоящую литовскую зи-му. 
«Знаки зодиака» в чудесном музыкальном звучании откроют перед нами не только знаки космических светил, но необычайно тонко передадут благоухание наших полей под звездным небом, где стоит «Дева», подвиг сказочного героя («Стрелец») (В одном из своих писем Ромен Роллан пишет, что репродукция этой картины украшает его малую гостиную в Вильнёве (Швейцария). (Письмо находится в Институте литовского языка и литературы в Вильнюсе.).), незабываемую красоту и фантастику Балтийского моря («Рыбы»), быка, выходящего в поле на восходе солнца («Телец»), щедрого сказочного короля, с ладони которого падает серебряная струя будущей реки («Водолей»).
В «Сонате солнца» художник раскрывает мысль, рож¬денную занятиями астрономией — мысль о начале вселен¬ной, когда из хаоса возникали солнца и планеты (Аллег¬ро), когда на земле, согреваемой лучами солнца, родилась жизнь (Анданте), появились удивительной прелести цве¬ты, деревья и фантастические мосты (Скерцо), и, совершив круговорот, жизнь снова угасла в грозном, опутанном пау¬тиной Финале.
Зрителя всегда восхищает солнечная «Соната весны», полная вечного движения, которое выражено беспрерыв¬ными взмахами фантастических мельничных крыльев (Ан¬данте), легкими, тянущимися ввысь деревьями и горящи¬ми, как свечи, ветвями растений, среди которых скользят быстрокрылые птицы (Скерцо).
«Сказка королей», «Жертва» и «Рай», «Сказка о зам¬ке», «Жертвенник» и многие другие картины кажутся ро¬дившимися из наших народных легенд о стране счастья и красоты. Особенно много этой красоты художник вло¬жил в картину «Жертва», где у подножия фантастиче¬ской лестницы, на звездном возвышении стоит крылатый ангел и благословляет дым жертвенника, поднимающийся из долины, от мира людского. Произведение обладает очень большой декоративной силой. Не менее поразителен и «Рай», где у края большой воды, отражающей сказочные облака и сказочных птиц, на покрытом цветами лугу ан¬гелы собирают цветы, а другие по широкой белой лест¬нице спускаются вниз. Покой, красота и тишина — вот та сказочная страна без забот и горя, которую не мог об¬рести наш труженик. Эту обетованную страну художник нарисовал в своей картине в образе мечты, сказки.
Литовские сказки, а может быть — изучение религии и легенд Индии породили «Сонату ужа», которая вылилась в жуткие видения с очень затемненным смыслом. В этом цикле действительно нет света и радости, которыми так богаты другие работы художника. От него веет страшным, гнетущим, темным настроением. Кажется, что огромная змея является единственным властелином сурового мира подсознания художника и всей вселенной. Холодным, мрач¬ным настроением проникнуты некоторые другие картины художника, в особенности из цикла «Похороны», насыщен¬ного печалью, скорбью, безнадежностью. Гроб, который на плечах несут люди, очень похожие на привидения; пей-зажи с оголенными деревьями и водой, отсвечивающей по ту сторону призрачных кипарисов; похоронная процессия, идущая в горы по краю бездны; смерть с косой и грустя¬щая перед закрытыми окнами опустевшего дома женщи¬на — все это полно ужаса, дыхания смерти, словно навея¬но рассказами Эдгара По. Таким же настроением прони¬зан и цикл «Буря», в котором победа темной силы выра¬жена в образе сломанного креста, и «Видение», от которо¬го также веет мрачной символикой. И радует, что во всем остальном творчестве художника мы видим много жизне¬утверждающего, много света, счастья, радости и настоящей красоты, но тихой, приглушенной, почти никогда не выявляющейся крикливо и навязчиво, — именно такой спо¬койной красоты и полна природа Литвы.
Среди разнообразной и интересной графики художника, в которой есть не только зачатки будущих, разработанных позже, картин, но и совершенно законченные произведе¬ния, мы находим новые в его творчестве мотивы — архи¬тектурные (во фторофорте «Башни») и перепевы народно¬го орнамента в книжной графике — обложках и виньетках. Эти эскизы и рисунки обогащают наше понимание Чюрле-ниса и показывают, какими трудными, извилистыми путя¬ми пробивали себе дорогу его мысль и беспокойное вооб¬ражение.
Теперь становится ясным вопрос и о национальном ха¬рактере творчества Чюрлениса. Зрителям, привыкшим к «ясной» и «понятной» реалистической или натуралистиче¬ской живописи, иногда кажется, что во всем творчестве Чюрлениса нет элементов национальной формы или что эти элементы сведены до минимума.
Это, без сомнения, неверно.
Национальный характер творчества Чюрлениса-худож¬ника проявляется не в дальнейшем развитии, претворении или имитации элементов народного художественного твор¬чества, а более сложным путем — чаще всего художест¬венной передачей элементов и красок самой природы или мотивов фольклора. Вот почему его творчество, имеющее несомненно национальную и народную основу, все же мно-гими воспринималось с трудом. Величие художника мо¬жет быть более глубоко понято сейчас, когда интеллек¬туальный и эстетический уровень нашего народа значи¬тельно возрос.
Не только в наиболее реалистических пейзажах худож¬ника («Райгродас», «Жемайтийские кресты», «Жемайтийское кладбище»), но во всех его лучших картинах нас по¬ражает очень глубоко и тонко выраженная специфика ли¬товской природы. Растительный мир Литвы («Сотворение мира»); причудливые облака, похожие на сказочных бога-тырей («День») или на огромные корабли, плывущие в под¬небесье («Корабль»), или на сказочного властелина при¬роды, восседающего на престоле («Гимн»); незамыслова¬тые деревянные колокольни, распускающиеся ветви де¬ревьев и мутные, бурные воды («Весна»); разрисованные морозом узоры, полные фантастики и красоты («Зима»): часто повторяющиеся мотивы морей, кораблей, плывущих рыб; деревья, мосты и вертящиеся крылья мельниц, цве¬тущие весенние ветви-свечи, распространяющие приглу¬шенный свет и ароматный дым; сказочные короли на фоне переплетающихся ветвей, держащие на руках сверкающий красотой литовский сельский пейзаж («Сказка королей»); и наконец фантастические дворцы и замки, напоминающие пейзаж Вильнюса ранним весенним утром, когда еще не рассеялся туман («Демон», «Прелюд всадника»), — во всем этом столько характерного для природы Литвы, изображен¬ной художником с беспредельной чуткостью и оригиналь¬ностью, что национальный характер его искусства не под¬лежит никакому сомнению.
Замечательная литовская поэтесса Саломея Нерис, по¬святившая Чюрленису поэтический цикл («Из картин М. К. Чюрлениса») и не раз вспоминавшая его в бурю Оте¬чественной войны (стихотворение «Надежда» и др.) —
Я люблю Чюрлениса и Грига,
Песню ветра и его полет.
(«Степь». Перевод М. Петровых.)
очень хорошо поняла и выразила национальный характер творчества художника:
Весна, весна!
В садах поет сирень,
Звенит река, сияет майский день.
Река небес — так глубока,
А ветер гонит облака!
Весна, весна!
В ветвях берез лесных
Струится сок побегов молодых —
То кровь моя — и ветра взлет
Дыханьем воли обдает.
Там белой тучкой пробежит, 
Там в листьях ивы задрожит, 
Там птицею вспорхнет лесной 
Твоя свобода, край родной!
Колокола мне в сотый раз 
О счастье, о любви поют...
Встречай меня, родной приют!
(«Весна», перевод М. Замаховской.)
Интересно, что и в этом, и в других стихотворениях цикла («Летит черный ужас», «Цветет солнце», «Стрелец», «Дружба», «Одуванчик») поэтесса воспринимала творче¬ство знаменитого художника, как животворное, полное оптимизма, гуманных мыслей и чувств. Картины Чюрле¬ниса вдохновляли С. Нерис и будили в ней бодрое чувство в дни мира, утешали и успокаивали в тяжелую годину войны.
Однако утверждать, что в художественных работах Чюрлениса сплошь преобладают элементы национальной формы, было бы не совсем правильно. Тематика художни¬ка, вырывавшаяся иногда из круга характерных для него образов литовской природы и фольклора, диктовала от¬влеченность формы, характерную для современных ему художников-модернистов других народов. Философские, отвлеченные темы в картинах «астрономической» (в «Со¬нате звезд», «Rех») или «египетской» тематики (в цикле «Соната пирамид»), не говоря уже об упоминавшейся вы¬ше «Сонате ужа», уводили художника от национальной формы, а тем самым снижали оригинальность этих про-изведений, непосредственную теплоту выражения и силу впечатляемости.
Чюрленис как художник — это уникальное явление в истории литовского искусства. Он не имел предшествен¬ников и не оставил сколько-нибудь серьезных последова¬телей. Однако Чюрленис — не беспочвенный художник.
Корни его лучших произведений проникают в глубину мироощущения литовского народа, которое особенно глу¬боко проявилось в фольклоре. Чюрленис — это явление, связанное со своей эпохой и с романтическим направле¬нием в искусстве в широком смысле этого слова.
Произведения Чюрлениса сегодня, когда наше искус¬ство ставит перед собой высокую цель — воспитывать человека эпохи коммунизма, остаются весьма ценным сви¬детельством глубокой творческой мысли и ее устремлений. Творчество Чюрлениса — порождение определенной эпо¬хи, с которой оно и завершается. Однако та красота, фан¬тазия, та музыка, оптимизм, теплота и человечность, ко¬торыми дышат его произведения, близки и дороги и чело¬веку нашей эпохи — это черты непреходящей значимости, черты, которые делают творчество Чюрлениса бессмертным в истории литовского и мирового искусства. Кроме того, это неповторимое проявление подлинно литовского нацио-нального искусства, имеющее бесспорное значение и для мирового искусства в целом. И напрасно в наше время некоторые ученые считают Чюрлениса предтечей бесче¬ловечного и бездушного абстракционизма (Zrębowicz R. O nowoczesnym malarstwie francuskim. Warszawa. Ar¬kady. 1959,155-156 стр. Также: Knaurs Lexikon moderner Kunst. Droemersche Verlagsanstalt Th. Knaur Nachf., München-Zürich, 1955, cmp. 10.), который за¬полонил ныне духовную жизнь капиталистического мира. 
В творчестве абстракционистов нет стремления понять и объ-яснить мир, в нем нет мысли и чувства, хотя глашатаи его иногда и пытаются доказать, что им не чужды какие-то «идеи». Между тем Чюрленис с помощью своеобразных романтических средств обращался к человеку, чутко под¬слушивал биение его сердца, ставил перед своим искус¬ством не узко формальные, декоративные задачи, как это свойственно абстракционистам, а выдвигал на первое мес¬то философскую мысль, человеческие чувства. У Чюрлени¬са сочетания фантастических элементов, окрашенные му¬зыкальным звучанием, не искажают природу, не превра¬щают ее в комбинации ничего не выражающих красочных пятен или форм. И наконец народная основа, столь ярко выраженная в лучших картинах Чюрлениса, вообще чужда абстрактному искусству.
В творчестве Чюрлениса бьется сердце человека, живет полет фантазии и ума, оно наполнено звуками и красками подлинной жизни. В этом и состоит тайна его неувядаемой жизненности, в этом — его великий человеческий смысл и ценность.
Вот несколько мыслей о Чюрленисе-художнике, кото¬рые продиктованы не только любовью и уважением к боль¬шому искусству, но и желанием постичь его глубже и правильнее. Автор статьи будет счастлив, если эти мысли послужат одним из исходных пунктов для дальнейшего углубления и решения проблем творчества выдающегося литовского художника.